Уволенный «по состоянию здоровья» охранник посудился-посудился с заводом, а потом плюнул и переквалифицировался в… бродячего артиста, став со временем настоящей уличной звездой

В Херсоне улица Суворова — это местный Арбат: улица исключительно пешеходная, всегда многолюдная и шумная. Вечно бегущие куда-то горожане невольно сбавляют здесь шаг, чтобы послушать уличных музыкантов, влиться в оживленный сумбур праздника, где кто-то играет рок, кто-то исполняет арии из опер, а кто-то танцует. В этой особой атмосфере у 70-летнего пенсионера Анатолия Малышевского свое место — незрячий певец каждый день в любую погоду приходит на свой пятачок, чтобы развлечь публику.

 «Батя, тебе досталась моя пятерка.

Это нечестно, верни!»

— А что, дедушка нищий? — интересуется у мамы шестилетний малыш с оранжевым шариком, когда та бросает монетки в коробочку, лежащую у ног пожилого уличного певца.

— Нет, он пением зарабатывает себе на жизнь, — объясняет женщина мальчику.

— Мы здесь ходим, а он поет… разве это правильно? — сомневается ребенок. — Так не надо. Пусть идет в театр выступать.

Анатолию Васильевичу, и правда, не тут место, а где-то в концертных залах.

— Я учусь в Киеве, в консерватории, — говорит девушка по имени Надя, с которой мы познакомились здесь же, на Суворова. — Приезжая домой, обязательно иду послушать этого бродячего артиста с белой тростью, давно ставшего достопримечательностью пешеходной улицы. Дедушка здесь каждый вечер — в любое время года и в любую погоду. Когда холодно, он кладет в пакет лекарство от простуды, но все равно приходит петь. Кто-то, конечно, пробегает мимо, ну а те, что остановились, уже «навеки его». Я тоже слушаю маэстро с замиранием сердца. Многие спешат сюда, чтобы насладиться исполнением классических произведений. На концерты вон какие дорогие билеты — ну что вы, ей-Богу! А здесь такое высокое искусство и совершенно бесплатно. Говорю «бесплатно», потому что разве это достойное вознаграждение? В шляпе, заметьте, мелочь и две мятые гривенки. Такие суммы иначе, как пожертвованиями, не назовешь. Давайте тогда отменим входную плату в театры и концертные залы, раз такие таланты поют прямо на асфальте. Как там наших родителей учили? «Искусство должно принадлежать народу».

— Эти песни… В них наша молодость, — вздыхает седая бабушка, ровесница певца. — Я стараюсь приезжать на Суворова хотя бы раз в две недели, чаще не удается. Сажусь на скамеечку прямо возле слепого исполнителя, смеюсь и плачу, верите? Пластинки отошли в прошлое, а компакт-диски не для стариков, здесь же вдоль улицы льется и ария из «Свадьбы Фигаро», и попурри из репертуара певцов 60-х, Вертинского, Соловьяненко: все, что угодно публике, от песен военных лет до Баскова. Ничего нет лучше, как послушать прекрасное живое пение. Это концерт и одновременно разговор. Вечер пролетает, как одна минута. Сидела бы и сидела, допивая день, как глинтвейн, — смакуя, неторопливо, маленькими глоточками. Вот уж точно искусство нам дано, чтобы не умереть от истин.

…Вечереет, и публика потихоньку расходится. Последним опустевшую улицу покидает слепой певец — внешне неказистый, трогательно старомодный в шляпе времен своей молодо­сти. У него немного наивное, почти детское выражение лица. Палкой нащупывает дорогу, двигается медленно и осторожно. Коробочка с выручкой делает его путь домой, наверное, еще и опасным.

— Любая опасность, становясь привычной, перестает пугать, — успокаивает меня Анатолий Васильевич.

— Никто никогда не пытался отобрать у вас заработанное? — интересуюсь у маэстро.

— Было, и не раз. Когда бросают монетки, я ведь слышу. Допел, наклоняюсь к коробочке, а там пусто. Рядом, чувствую, какой-то странный запах, вроде клея. «Положи на место», — говорю запаху. Мимо шли люди, вы­тряхнули у парня из карманов все. Минут через десять, когда скандал утих, он подошел: «Батя, тебе досталась моя пятерка, это нечестно, верни!». В другой раз пою и слышу, как кто-то поднял с земли коробочку. Протянул руку и раз — схватил женщину за блузку. Она, оказывается, как раз пересыпала мелочь себе в кошелек. Пьяный говор, матерщина… Несчастные люди, я их не осуждаю. Да и хожу сюда не столько за деньгами, сколько за удовольствием: дарить песню куда приятнее, чем торговать ею.

— Почему же  носите за собой эту унизительную коробочку?

— Пенсия мизерная, жизнь тяжелая, и еще одно обстоятельство есть.

Лет десять назад мой взрослый сын, чтобы содержать семью, пробовал таксовать на стареньком «жигуленке». Как-то ему «подставилась» крутая тачка. Не знаю, зарабатывает ли кто сейчас таким криминальным бизнесом, но раньше «подставы» были в ходу. Ну Юра и ра­стерялся, не вызвал ГАИ, согласился платить. Мы взяли кредит, да не потянули, пришлось продать квартиру. Сейчас живем с женой в крошечном курятнике, иначе не скажешь. Есть и мечта — собрать на более-менее приличное жилье.

— Разве это возможно? Слишком мелкие суммы в коробочке… Ведь большинство людей, я вижу, проходит мимо, ничего вам не подарив…

— Я же говорю — мечта. Это когда знаешь, что рассказываешь себе сказки. Чтобы продержаться.

Многие на Суворова стремятся сейчас продать свое пение. Летом конкуренция обостряется, ведь в Херсон с каждым годом приезжает все больше туристов, отдыхающих.

— Обычно уношу с улицы в кармане гривен 30—40. Бывало, и по 20 долларов бросали. Иногда чувствую, что банкнота солидная, дома оказывается, что это 200-гривенная купюра. Научился различать их руками: гривенки маленькие и мятые, у десятки размер побольше, а серьезные деньги крупные. Жалко, что мелочь в обменниках не принимают — центы и русские копейки приходится складывать в копилку. Однажды ко мне подошел мужчина и спрашивает: «Батя, ты на себя работаешь или на хозяина? Если на себя, то подам». Обидно, что принимают за попрошайку. Когда бросают деньги и тут же уходят, это самое неприятное.

— Но вы же не видите, слушают вас или нет…

— Я чувствую. Когда под мои мелодии танцуют, атмосфера тут какая-то особая. Улица — это очень трудная публика, ведь она не приходит вас специально слушать, вы ее заставляете обратить на себя внимание. Когда бросают копейки, не останавливаясь даже, это благотворительность. Но у меня уже есть свой слушатель, который мне рад, ждет меня и вознаграждает вовсе не потому, что хочет делать добро.

Анатолий рассказывает, что организовать «рабочее» место на улице — не такое уж и простое дело. Казалось бы, что тут хитрого? Приходи и пой.

— Не-ет! — смеется собеседник. — Нужно, чтобы рядом было уличное кафе либо ресторан со столиками на воздухе. Или палатка, где продают мороженое. Человек хоть на секунду должен сбавить шаг, задержаться и услышать меня. Но бывает, что в пивнушках ревут динамики, заглушая все вокруг — не пойдешь же просить тишины. Выбрать точку непросто. Мне необходимо, чтобы впереди стояла стена и сзади, иначе звук уйдет куда-то, — за этот «пятачок» постоянная конкуренция. Это в советские годы город был немым, живой музыки на улицах не услышишь, — за пение на тротуаре могли пришить «тунеядство». А сейчас шумно, молодежь собирается поиграть, выходят с инструментами недоедающие профессионалы — возрождаются, одним словом, многовековые традиции уличного музицирования.

«Медкомиссию за меня прошел товарищ…»

История жизни Малышевского похожа на сценарий фильма, который запросто мог бы собрать огромные кассовые сборы.

— Я ведь родился зрячим, — рассказывает Анатолий. — К несчастью, перед самой войной. Отец ушел на фронт, потом освобождал родной Херсон, вернулся к нам, а в конце 1945-го за ним ночью пришли. Помню, когда выводили, папа вцепился в дверь и крикнул маме: «Маруся, меня ведут расстреливать!». В ту же секунду я бросился ему в ноги, схватил за сапоги: не отпущу! НКВДист со всего маху заехал мне своим ботинком в лицо, отшвырнул.

Может, от пережитого стресса, а может, из-за того, что удар пришелся по голове, мальчишка стал терять зрение.

— После ареста отца нас с мамой выбросили из нашей квартиры, пришлось переселиться в сарайчик, — вспоминает ветеран. — Уходя на работу, она меня в нем запирала. Целый день развлекал себя тем, что пел — мне это очень нравилось. Придет с работы, выпустит, я сяду и смотрю, как рабочий люд после смены домой возвращается. Тогда на заводах никаких душевых не было, и мужики шли чумазые, страшные. Как они мне нравились! «Скорей бы вырасти и таким вот чертом ходить!», — засыпал и просыпался с одной мыслью. Получив школьный аттестат, отправился прямиком на комбайностроительный завод. Правда, медкомиссию за меня прошел товарищ, потому что видел я тогда уже очень плохо. Сперва работал слесарем на главном конвейере — настолько освоил свою операцию, что выполнял ее потом много лет по памяти. Правда, когда Китай стал заказывать детали - начинался аврал, уже не успевал за остальными. Боковину комбайна — это была «моя» деталь — затягивает на покрасочный участок, а я еще не закончил и бегу, уцепившись в нее, на ходу доделываю. Пришлось перевестись в группу подготовки производства — там мастерили молотки, прочий инструмент. Когда начались страшные 90-е, людей массово стали выбрасывать за проходную. Меня как ветерана пощадили, перевели сторожем в ремонтно-механический цех: никто ведь не знал, что к тому времени я уже был абсолютно слепой.

— Слепой сторож — это что-то из репертуара Жванецкого…

— Ну почему? Я справлялся, — с обидой в голосе не соглашается Анатолий. — Во-первых, никто не пойдет ночью в цех, если знает, что там сторож. А во-вторых, на заводе воровали, в основном, днем, — и начальство, и рабочие. Очень в дефиците тогда были белила свинцовые. Трое собираются, берут бидон с краской, — один что-то чертит по асфальту, два других бидон тащат. На проходной с деловым видом продолжают отмерять, переходят на улицу, а там ищи ветра в поле… Восемь лет, одним словом, охранял я цех. Как-то среди ночи почувствовал запах гари, он привел меня на второй этаж, к конторе. Она-то закрыта, но запах все резче. Позвонить пожарникам? Приедут, разломают все. Вызвал на свой страх и риск замначальника цеха — возле его кабинета была небольшая коптерка. Петрович приехал, давай тушить, я ему помог, — ничего, справились.

— А из-за чего загорелось?

— Не знаю. Может, кто-то хотел цех поджечь. Не удивляйтесь, тогда такие времена были. В 2002-м пришло новое начальство, меня уволили «по состоянию здоровья», при этом за два последних года зарплату выплатить даже не подумали. Долго с заводом судился, потому что совсем нищенствовать пришлось. Собирал бутылки, пробовал петь в электричках, пока мысль выйти на улицу не пришла. Уговорил слепого аккордеониста поаккомпанировать, но тот оказался человеком необязательным: договоримся встретиться, жду-жду, а его нет. Как-то психонул и запел без сопровождения. И ничего, пошло…

— Малышевского кормит голос, а он у него чудный, — говорит Василий Чернат, заведующий клубом городского общества слепых в Херсоне. — Пенсия у человека мизерная, болячек куча, но быть в положении аутсайдера — это не для Васильича. Круглый год в любую погоду выходит он на Суворова, демонстрируя не только голос, но несгибаемый характер, удивительную жизнестойкость. Это очень твердый, уверенный в себе человек. Его оценили, потому что настоящих певцов в любые времена мало. Анатолий Васильевич и раньше выступал в художественной самодеятельности, пел в ансамблях, в хоре, даже в местном музыкальном училище подрабатывал, ездил с концертами по всей области. И сегодня его знают в городе, называют местным Козловским. В репертуаре незрячего солиста около 500 песен, арий из опер. Сложнейшие классические произведения: все их он освоил на слух. Мгновенно запоминает услышанную мелодию и воспроизводит ее со словами тут же. Я вам скажу, это настоящая уличная звезда.

— Для инвалида очень важно быть для кого-то опорой, — делится сокровенным Анатолий. — Я сейчас опора для своей жены Лидочки, через год у нас с ней золотая свадьба. Представьте, очень красивая девушка ждет со службы морячка-жениха, он возвращается, трах-бах — поссорились. Назло ему Лида вышла замуж за меня. Все произошло за неделю, я до сих пор своему счастью не верю. Жена — это мои глаза, мое все. Рядом с ней даже мировой кризис кажется ерундой. Сейчас она говорит, что тот, в юности, поворот в ее судьбе сам Бог устроил, и благодарит его в каждой вечерней молитве. Лида последние годы болеет, из дома не выходит. С утра я на рынок за продуктами бегу, туда-сюда — глядь, на работу пора. Днем выходить петь нет смысла, люди заняты, им не до меня. Другое дело вечер. «Может, сегодня не пойдешь?», — жалеет меня супруга. Нет, говорю, там Суворов ждет (я как раз возле памятника генералиссимусу обосновался).

В середине октября, когда мир отмечает День человека с белой тростью, в Херсоне еще тепло, шумно, ярко. На Суворова, как всегда, много горожан. Это одно из тех мест, которые настраивают человека на философское отношение к жизни, на гармонию и счастье. Именно голос слепого певца превращает обычную улицу в такое вот волшебное пространство.

— Люди в последние годы разучились мечтать, — вздыхает Анатолий. — Им хочется машин, дач, ковров.

— А о чем надо мечтать?

— Пусть вам песни расскажут. Я знаю только одно: в том костюме, в котором меня будут хоронить, карманы не нужны.

Мы прощаемся, маэстро начинает работать. Он не видит, как я ухожу. Мелодия бежит за мной — касается старых стен, забирается в магазины и маленькие лавочки, лезет в душу, щемит, будит память. Люди гуляют, слушают, грустят, улыбаются. Как все-таки хороша жизнь!

Людмила ТРИБУШНАЯ — специально для «НД».