О Ларисе Разводовской мне рассказала коллега.

— Хотели помочь ей, а получилось, что только навредили, — сокрушалась журналистка одного из украинских телеканалов. — Разводовская пожаловалась нам на порядки в доме престарелых в Каховке, где она обитает больше двух десятков лет. Но после выхода в эфир сюжета прессу и телевидение перестали пускать в гериатрический пансионат вообще. Хотя выйти и встретиться с вами, думаю, она сможет — объект все-таки не режимный… 

«Даже мат из его уст звучал, как язык любви»

Лариса попала в этот пансионат 22 года назад — ей тогда испол­нилось 18.

— Из-за врожденного полиартрита я росла в специализированном детдоме, — вспоминает начало своей жизни Разводовская. — Ручки и ножки покрученные, а потом мне и вовсе отрезали нижние конечности по самое нельзя, но рядом были такие же дети-инвалиды, так что никакой ущербности не испытывала. В куклы играть не любила, зато в самодеятельном театре участвовать в разных сценках — это мое. В шахматы со старшими резалась, хвостиком на стадион за ними ковыляла. «Куда лезешь, малявка?» — смеялись ребята, но именно они и научили меня гонкам на колясках, троеборью, я и сейчас отлично играю в волейбол.

Лариса горделиво демонстрирует грамоты победителя и призера «Таврийских Игр» среди инвалидов по отдельным видам спорта — медалей и кубков у нее, в самом деле, как у олимпийского чемпиона.

— Но пришло время «в большую жизнь» отправляться, и все оборвалось, — моментально грустнеет женщина. — Мне выдали аттестат зрелости и… путевку в Каховский дом престарелых, поселили в комнате с тремя старушками, самой младшей из которых стукнуло 84 года. Один только запах там вызывал во мне отвращение к жизни. Каждое утро просыпалась и, не вылезая из-под одеяла, уговаривала себя: «Сегодня я не повешусь, не выброшусь из окна, не утоплюсь». Моим убежищем стал городской кинотеатр: пять раз подряд, бывало, смотрю один и тот же фильм, лишь бы «домой» не возвращаться. Каждую неделю там кто-то умирал, и мысли жильцов крутились вокруг одного: кто следующий? Мои соседки ужинали в семь вечера, вы­ключали свет и ложились спать. Всякие попытки отсрочить отбой пресекались: бабульки писали на меня жалобы, обзывали шлендрой, время от времени требовали, чтобы меня осмотрел гинеколог. А я в 18 лет даже ни с кем еще не целовалась! При мысли, что все это будет завтра, послезавтра, послепослезавтра, меня охватывал такой дикий ужас! Поклялась себе изменить жизнь, а перво-наперво это означало расстаться с комнатушкой, где не живут, а доживают. «Ишь, неуживчивая», — хмурилось начальство, переводя меня из комнаты в комнату, но менялись лица соседок, не менялось главное — тоска и мрак.

Иметь мужество сказать «нет» всему, что тебя не устраивает, — уже поступок, но вместе с тем Лариса совсем не умела строить планы на будущее.

— Из книжек знала, что любовь всегда возвращает к жизни, — улыбается Разводовская. — Однажды в твою дверь кто-то постучит, ты ее откроешь, и все переменится. Но я прекрасно понимала: сюда никто никогда не постучит. Наверное, поэтому моим первым романом стал роман по переписке: детдомовский приятель дал мне адрес своего друга, что сидел в тюрьме. Пожелтевшие письма я храню до сих пор.

Ее избранник тоже был сиротой, а в тюрьму попал за ограбление ювелирного магазина. «Украду, убью, но ты у меня не будешь голодной», — клялся зек появившейся в его жизни адресатке. Даже мат из его уст звучал, как язык любви.

— Я понимаю, что несовершенна… — признается Лора. — Столько здоровых и красивых без пары ходят, а я ведь полная калека — кому нужна такая? Думала, ему. Оказалось, просто некуда из тюрьмы было податься жениху. Расписались сразу, нас переселили в отдельную комнату, но наполнить ее радостью не получилось — уже через месяц мой муженек завел себе любовницу. И вновь подступило отчаяние: самое страшное — это когда ты никому не нужна.

Ларисе 40 лет, у нее за плечами четыре брака. Начальство дома пре­старелых смотрит на это так: «В личной жизни полный кавардак», тогда как сама Разводовская думает иначе.

— Я опять влюблена, — смеется женщина. — И опять хочу замуж. Дай Бог, ангел-хранитель услышит меня. Страшное — не жить совсем, коротать день за днем. Я понимаю, что создать хорошую семью — все равно, что по канату пройти, но другого способа быть кому-то нужной, по-моему, не существует. Это можно найти только в определенном месте, которое называется словом дом.

От всех своих мужей Лариса хотела одного — ребенка, те не соглашались: «Ты сама, как ребенок».

— Мужчине гораздо труднее справиться со своими бедами, чем женщине, — уверена Лора. — Задача любого мужа проста: вести семейный корабль так, чтобы жизнь его не потопила. Но если ты сам инвалид? Если немощен? Мысль о беспомощности становится тяжелым камнем на шее. Еще утро, а уже стакан водки в руке — таков портрет каждого из моих супругов.

Уговорить завести малыша Лариса смогла только одного — третьего.

«Твой ребенок мешает нам жить…»

— Свое счастье я зубами вырвала, верите? — хмурится собеседница.— Не успела забеременеть, как весь мир против нас ополчился — руководство пансионата заявило, что детишек в доме пристарелых не может быть по определению, меня просто вышвырнут на улицу. Врачи убеждали: выносить малыша не получится, умру. Я им — да! Они мне — нет! На восьмом месяце пришлось ехать в Киев, и столичные специалисты подтвердили, что смогу быть мамой. Танечка родилась в Херсонской област­ной больнице. Меня до последнего третировали, что не пустят обратно, потом разрешили вернуться в свою комнату, но не позволяли прописывать ребенка.

— Лариса — удивительный человек, — уверяет меня жительница Херсона Светлана Жупник, родственница Разводовской. — Вы бы видели ее комнатушку! Хозяйка с ногами и здоровыми руками позавидует той чистоте и порядку. Я, как и все, конечно, боялась, что Лора не сможет пеленать дочку, полноценно за дитем ухаживать, но как-то у нее сразу получилось. В корпусе стариков, где обитала молодая семья, началось недовольство: ребенок плачет, мешает жить! Над родителями маленькой Танюши постоянно висела угроза выселения. Не понимаю, как молодая мама все это выдержала.

— У меня теперь было ради чего терпеть! — объясняет Лариса. — Я замирала от восхищения, купая малышку. Труд матери казался вершиной счастья. Такое ощущение, будто покинула кокон инвалида и оказалась в сказочном царстве.

Смыслом жизни для Лоры стали интересы ее малышки. Когда Танюшке исполнилось четыре годика, умер папа девочки. «Сгорел от водки», — уточняет Лариса. Но семья-то все равно у нее осталась, причем стояла она на самом прочном в мире фундаменте — на любви.

— Что такое гериатрический пансионат? — горячится Лариса. — Ты получаешь всего 25% своей пенсии, еще 25% сиротских на ребенка, а остальное — в общий котел, зато вроде на полном обеспечении. Что сказать? Мой ребенок не смог есть бурду, которой нас там кормят. Приготовить еду самой тоже нельзя — разрешается только разогреть, так велит внутренний распорядок. Пробуешь перешагнуть через очередное «нельзя» — скандал. Хотя дочка поставлена на довольствие, одежды для нее не выделяли ни разу. Что же, пусть голой ходит?

Впрочем, молодая мамочка ни на кого особо не надеялась. Руки, говорит, хоть и покрученные, но есть. «Таня не станет нуждаться ни в чем — все, чего лишилась я в детстве, у нее будет», — эту-то программу Лариса и начала воплощать в жизнь.

— Вскоре у меня появился свой бизнес, — улыбается Разводовская. — Оставив девочку под присмотром кого-нибудь из соседок, каждый день отправляюсь работать. Няньке приходится платить, но нам хватает и на это.

На мой вопрос, что ж за бизнес такой, Лариса отвечать не торопится. После долгой паузы уточняет: «Я «держу» центральный рынок в Херсоне». Такое неделикатное определение означает лишь то, что руководство рынка разрешает Разводовской на вверенной ему территории собирать милостыню. «Тогда как других попрошаек гоняют», — гордо подчеркивает «предпринимательница».

— Ее там просто знают, — уточняет Светлана Жупник. — Сейчас как? Побираются, в основном, «артисты», работающие на хозяина, а Лора ведь для себя просит. Я не оговорилась, назвав это работой. И в дождь, и в снег, в жару и стужу молодую симпатичную женщину без ног можно увидеть меж торговых рядов. Кризис, конечно, сказался и здесь, но маме с дочкой удается держаться на плаву — каждый день «бизнес-вумен» возвращается в Каховку не с пустым кошельком. Кроме еды, везет игрушки, книжки. Лорочка доцю балует, закармливает, зацеловывает. Стоит дочурке заикнуться: «Мам, я хочу…», как желание тут же исполняется.

Строптивый характер Разводов­ской часто приводит к конфликтам. Несмотря на то, что Танечке уже девять лет, ее маме нет-нет и приходится слышать: «Мы заберем у тебя девочку».

— Мотивируют тем, что часто уезжаю, — возмущается Лариса. — Но жить-то надо! Да и без присмотра никогда ребенка не оставляю. Есть у меня подружки — хоть и лежачие, но сказку рассказать в состоянии. Таня, впрочем, и сама умеет себя занять, она школьница, заканчивает третий класс. Правда, из-за специфики моей работы педагоги приходят к нам на дом заниматься. Час­тенько, возвращаясь вечером, слышу, что была комиссия и опять решала, как лишить Разводовскую материнства. Только через мой труп! За дочку я не знаю, что сделать могу! Так теперь вот выдвинули запрет на работу: если и дальше стану ездить милостыню собирать, последуют оргвыводы. Но интернат — это же не тюрьма, это мой дом! Нас хоть чуть-чуть лучше накорми, кто куда поедет? Без подработки придется бедствовать, не могу этого допустить. Красивой одежды у Танюши — море, она у меня как супермодель. И игрушек столько, что хоть магазин открывай. Мы умеем, потратив гривню, устроить праздник на миллион. Таня мне теперь помощница даже в бизнесе: приеду, она все заработанные за день деньги на кучки разложит, посчитает. Молодец!

А вот что касается дома, то эта тема для Тани с мамой очень болезненная. Год назад они чуть не получили маленькую, зато свою квартиру в Каховке.

— Шла предвыборная президент­ская кампания, — рассказывает Лариса. — Тогдашний губернатор, узнав, что ребенок растет в доме пре­старелых, возмутился: как так? Общение с инвалидами, стариками наносит вред психике девочки! Пообещал за средства области купить нам жилье. Его тут же нашли в строящемся доме, и мэр Каховки на руках меня внес в уютную квартирку на первом этаже — показывал, где что, объяснял, когда сможем въехать. Фотокамеры снимали, щелкали фотоаппараты, назавтра все это опубликовали газеты. Но выборы закончились, и мне от того же мэра пришел ответ: ваш номер в списках льготников на получение отдельного жилья — 40, а город практически ничего не строит, отсутствует финансирование.

Мама с дочкой привыкли к интернату, но, как утверждает старшая, к такому лучше не привыкать.

— Подопечные здесь сильно пьют и так разговаривают, что, будь мы в общественном месте, кто-нибудь обязательно вызвал бы милицию, — жалуется Лариса. — Кроме того, я ведь больной человек — проблемы с сосудами, почками, да просто со всем! Кто знает, сколько осталось? А без меня Танечка ничего не добьется. Это я стальная, а она мягкая, потому что выросла в любви. И может застрять на всю жизнь рядом со стариками. Но такой судьбы я даже врагу не пожелаю.

«Обмундирование очень шло мне...»

— А вы что-нибудь знаете о своих родителях? — интересуюсь у Разводовской.

— Знаю. Когда уже была в детдоме, классе в седьмом училась, воспитатели написали письмо моему дедушке, который жил в селе под Николаевом — он приехал и забрал меня на каникулы. У них с бабушкой большой дом, дед ездил на лошадях. Тогда узнала, что мою маму конь сильно в детстве ударил копытом, она потеряла рассудок. К бабушке и дедушке я ездила до 1986 года. В последний раз, провожая меня, дед собрал родню, накрыли стол, и при всех было объявлено, что дом и землю старики перепишут на меня. Лучше бы он этого не говорил. Мама, которая очень ревниво ко мне относилась и не любила, тоже слышала этот «заповит» и буквально через месяц после моего отъезда натопила печь, специально закрыла вьюшку, и дедушка с бабушкой угорели. Все движимое и недвижимое оформили на нее, но аферисты моментально обманули бедолагу, наследство забрали, и где она сейчас, понятия не имею. Своих детских сельских воспоминаний я даже боюсь — это такая саднящая рана!

Разводовская несколько раз пыталась покончить с интернатной жизнью, уезжала из Каховки, но всякий раз возвращалась.

— Почему? — задумчиво переспрашивает. — Есть у меня дальние родственники, они неплохие, но у всех своя жизнь, а роль приживалы не по мне. Хочется своего угла, собственного счастья.

Еще до Таниного рождения занесло Ларису в Молдову.

— Знакомые пригласили погостить, — вспоминает. — А через месяц оказалась в рабстве. Возили меня по всей России, в Москве на хозяев работала, в Петербурге. Переодевали, помню, в военную форму, — тогда как раз шла война в Приднестровье, вывозили в людное место и оставляли, а вечером забирали. Знаете, жила вроде в человеческих условиях — селили в гостиницах, еда тоже неплохая: что просила, то и покупали, купать возили в бани на территории воен­ских частей, но неволя, и этим все сказано. Пыталась бежать, пожаловалась однажды милиционеру, а он меня обратно сдал хозяевам. Пару раз присутствовала на казни тех, кто отказывался работать — двух мужчин убили прямо на моих глазах. Выскользнуть удалось случайно: в Питере работала несколько месяцев на оживленной трассе, отравилась выхлопными газами и попала в больницу. Рассказала о беде доктору, он помог уехать в Украину.

…Всякий интернат учит смирению, а Разводовская всю жизнь бунтует. Ну не приемлет она этой науки! «Если плыть по течению, то можно и в ад попасть, а если хочешь в рай — греби», — эту вроде бы нехитрую ее мудрость и уношу с собой. Стальная слабая женщина, улыбаясь, обещает мне на прощание: «Еще обо мне услышите. Я все равно всего-всего добьюсь!».

Людмила ТРИБУШНАЯ, — специально для «НД».